The Foreign Policy Doctrine of Traditional China
Table of contents
Share
QR
Metrics
The Foreign Policy Doctrine of Traditional China
Annotation
PII
S268684310018001-9-1
Publication type
Article
Status
Published
Authors
Oleg E. Nepomnin 
Occupation: Principal Research Fellow, Institute of Oriental Studies, RAS
Affiliation: Institute of Oriental Studies, RAS
Address: Russian Federation, Moscow
Edition
Pages
69-84
Abstract

The article is a continuation of the cycle of theoretical works by Oleg E. Nepomnin (1935–2020) published in previous issues of the “Oriental Courier” [Nepomnin, 2019, 2020, 2021]. Oleg Nepomnin was among the most brilliant theorists of the development of Eastern societies. The author considers the foreign policy doctrine of traditional China as an integral part of China’s social perceptions of the world order. Based on the concepts of “world–cosmos” and “world-society”, the Chinese foreign policy doctrine was based on the fundamental idea of the oneness of the world order. In the “world of men”, world laws were embodied by the Chinese emperor — the Son of Heaven — and Chinese statehood. Next to China and its emperor, there could be no equal states and no equal monarchs. In this view of the world, China had borders and the Celestial Empire had none, implying the worldwide scope of the power of the Son of Heaven. On this ideological basis emerged the foreign policy dichotomy “civilized centre — savage periphery”, or “China — barbarians”. The author examines the origins of this influential concept from antiquity to the fall of the empire in China in the 20th century. A “tribute” system of interaction with other states was a logical continuation of ideas about the world order in China and its place in it. But the author stresses that despite China’s desire to maintain the illusions of a functioning “tribute” system, strengthen the prestige of imperial power and carry out monopolistic state trade with “barbarians”, “barbarian” embassies themselves often arrived in China with purely pragmatic goals: to establish trade, receive rich gifts from the emperor, elevate official status, get investiture and the Chinese title. In fact, China lost its status as the hegemon of the ‘tribute” system and the “Centre of the Universe’ after the Opium Wars in the 19th century. China was relegated to the level of the “sick man of Asia”, although the “tribute system” itself continued to function long after that. Even as the “Chinese world order” rapidly collapsed in the 70–90s of the 19th century, and previous Chinese “tributaries” were turned into colonies and semi-colonies of the capitalist West, Beijing’s rulers clung frantically to the “tribute” system. Up to the fall of the empire, the Manchu rulers could not get rid of the burden of traditional notions of China as the “Centre of the Universe” surrounded by the periphery and “barbarian rebellion”.

Keywords
Chinese foreign policy, traditional society in China, eastern despotism, diplomatic ceremonial in China, civilized center — barbaric periphery, East and West, notion of de
Received
17.12.2021
Date of publication
26.12.2021
Number of purchasers
5
Views
1059
Readers community rating
0.0 (0 votes)
Cite Download pdf
Additional services access
Additional services for the article
1 «Мир-космос» и «мир-социум»
2 «Цивилизованный центр — варварская периферия»
3 Внешнеполитическая доктрина древнего и средневекового Китая базировалась на представлении о «мире-космосе» как иерархической системе с двумя уровнями. На верхнем уровне пространство «мира-космоса» было организовано по троичной схеме саньцай (三才), состоящей из элементов «небо, земля, человек» (тянь; 天, ди; 地 и жэнь; 人). Главным и порождающим все остальное являлось Небо (Тянь), представителем которого на земле являлся император — Сын Неба. Тем самым правитель Срединного государства выступал устроителем всего «мира-социума», осуществляя одновременно земную и космическую функцию всеобщего медиатора. На нижнем уровне этой системы лежал «мир-социум», т. е. Поднебесная (Тянься; 天下), устроенная по пятичленной схеме. В центре ее находилось Срединное государство (Чжунго; 中国), т. е. Китай как таковой. Вокруг «центра» лежали «четыре стороны света» (сыфан;四方), населенные «варварами четырех сторон света» (сы-и). Из этой китайской модели мира вытекало представление о дуалистической структуре «центр — периферия (чжун — вай)», или «Китай — варвары (хуа — фань)». Таким образом «мир-космос» перетекал в «мир-социум», а последний в оппозицию «цивилизованный центр – варварская периферия». Находясь в центре этой сложной системы и всех ее уровней, император Китая в качестве Сына Неба являлся единственным посредником между Небом и людьми [Непомнин, Позднеева, Степугина, 2019].
4 От Неба на землю нисходила «всеблагая сила» дэ (德), распространявшаяся в земном мире через правителя Срединной империи. Всеблагая сила дэ обладала универсальным преобразующим потенциалом. От Неба через Сына Неба она гармонизировала все окружающее: благодаря ей реки текли по руслам, а времена года в положенные сроки сменяли друг друга. «Всеблагая сила дэ» упорядочивала не только природные процессы, но и людское население. Народ, «внутренне преобразуясь», подчинялся силе дэ государя, и в Срединной империи воцарялся порядок. Великая сила дэ изливалась не только на Китай, но и на соседние страны и земли, ибо для нее не существовало ни границ, ни препятствий. Она достигала иных народов, т. е. «варваров». Повинуясь цивилизующему началу, «варвары» признавали великое «дэ» китайского монарха, «покорялись и преобразовывались». Вовлекаясь в сферу притяжения великой Поднебесной империи, «варвары» устремлялись в ее столицу и являлись с «данью» (гун) ко двору Сына Неба.
5 Таким образом внешнеполитическая доктрина Китая строилась на фундаментальной идее единственности мирового порядка. В подлунном мире существовало лишь одно великое божество — безличное Небо. Эта сверхсакральное начало олицетворяло все законы космоса и земной природы. В «мире людей» эти законы воплощали Сын Неба и китайская государственность. Рядом с Китаем и его императором не могло быть равноценных государств и равноправных монархов. При таком взгляде на мир у Китая были границы, а у Поднебесной их не существовало, что подразумевало всемирные масштабы власти Сына Неба. Одним из слагаемых провиденциальной миссии китайского императора было «умиротворение Поднебесной» в соответствии с «небесным предопределением» [Непомнин, Иванов, 2010].
6 В Китае в соответствии с древней традицией видели весь мир полярно разобщенным на две части: Срединное государство, т. е. зона высокой цивилизации (хуа), а вторая — «варварская» периферия, зона дикости и отсталости. В основе такого подхода также лежал климатический фактор. Китай как центр вселенной якобы обладал климатом, благоприятным для нравственного развития населения. В противовес этому «варварская» периферия своими суровыми природой и климатом мешала становлению здесь «нравственности». Так сложился традиционный постулат: «Варвары лицом люди, а духом — звери». Считалось, что «варвары — бедствие для Китая», их государственность — явление второго и третьего сорта, а их правители стояли намного ниже китайского императора.
7 Если Китай в этой системе координат выступал в роли «светлого начала» ян (阳), то «варвары», особенно кочевники-скотоводы и полукочевые этносы отождествлялись с «темным началом» инь (阴). Как носителям «темного начала» «варварам» приписывались сугубо отрицательные черты — агрессивность, алчность, жестокость, низость, дикость. Считалось, что в Срединном государстве «рождаются мудрые мужи», а в диких окраинных землях люди не ведают благоразумной середины, корыстны, лукавы и имеют сердце «дикого зверя». Последнее позволяло китайцам относиться к этим получеловекам с нескрываемым пренебрежением, навязывать им во внешних сношениях унизительные формальности и встречать их высокомерно. Поскольку «варвары» считались нравственно неполноценными и некультурными, их «высшим долгом» объявлялись признание верховной власти правителей Китая и покорность его «небесной династии».
8 Будучи Сыном Неба, император считался единственным полноценным монархом: «на небе не может быть двух солнц, а на земле двух государей». В силу традиции китайский император был «подобен Небу и Земле», для императора не существовало равных ему правителей. Для Сына Неба не существовало «ничего внешнего» (увай), а «все, кто под Небом — подданные императора». Распространяя политическое и «нравственное» влияние на весь мир, император Китая был опорой поддержания мироздания в надлежащем порядке, способствуя нормальному существованию человечества и функционированию космоса.
9 Выступая в роли земного мироустроителя и бескорыстного благодетеля всех живущих на земле, император «вскармливал народы подобно отцу и матери, освещая их подобно солнцу и луне». Поскольку от Сына Неба зависела судьба мира, император был бескорыстен в благодеяниях и беспристрастен к «ближним и дальним». Китайский император уже в силу этой универсальной миссии не мог искать внешнеполитических, а тем более материальных выгод как в самом Китае, так и в «окраинных землях». В своей цивилизаторской миссии Сын Неба выступал как активное, а «варвары» как пассивное начало. Император нес в себе одновременно как милосердие, так и грозное начало, распространяя цивилизаторское и благое воздействие сначала на ханьцев, затем на «ближних варваров», а потом на «дальних варваров». Его влияние шло как радиальное излучение света в мир тьмы. «Властвуя над Китаем и варварами», император как бы не разделял свою политику на внутреннюю и на внешнюю. Поэтому «варвары» не могли уклоняться от производимого Сыном Неба цивилизаторского переустройства вселенной и должны были «покоряться в соответствии с мировым законом».
10 Император Китая как эталон «идеального правителя» был призван «приводить в порядок Вселенную» своим «всеблагим влиянием». Для воздействия на «варваров» и для их удержания в покорности Сын Неба должен был всемерно накапливать и совершенствовать в себе силу дэ. Можно было либо «отразить варваров», либо их «покорить». В случае «непонимания» окружающими странами и народами провиденциальной «мироустроительной» миссии Сына Неба «варвары» продолжали «упорствовать в заблуждении», не спешили «покоряться душой» и не желали приобщаться к «благому влиянию» Китая. В этой ситуации император должен был «карать мощью» таких неразумных и силой «проводить мир в гармоничный порядок». До применения силы главная ставка делалась на «всеблагое влияние» императора [дэ].
11 Истоки дихотомии «цивилизованный центр — дикая периферия» и «данической» системы
12 Внешнеполитическая дихотомия, т. е. «цивилизованный центр — дикая периферия», «Китай — варвары», или «высшее начало — низший уровень» возникла еще в глубокой древности. Уже с первой половины первого тысячелетия до н. э. возникло противопоставление предков ханьцев (хуася) «варварам». При всем том доктрина «мироустроения» возникла в древнем Китае не как концепции его внешней политики, а как основополагающие принципы внутреннего устроения государства и социума. Начало этому было положено в период Шан-Инь (XVI–XI вв. до н. э.). Тогда шанский царь (ван) выполнял роль посредника между всемогущим божеством Шан-ди (Верховный владыка) и населением земли.
13 В эпоху Чжоу (XI–III вв. до н. э.) на смену Верховному владыке пришло Небо со своим всемогущим потенциалом. Получая от Неба всеблагую силу дэ, чжоуский ван должен был внести «гармонию» между Небом и Землей, между верховным божеством и людской массой. Выступая в роли такого сакрального посредника, чжоуский монарх через свою персону изливал по всему миру небесное и свое дэ, заботясь обо всем живом и «взращивая» его. Выполняя волю Неба, чжоуские ваны, а затем и китайские императоры в роли посредника между Небом и людьми должны были выполнять священную миссию «гармонизации» Вселенной. Выполнять эту сверхзадачу правитель мог лишь находясь в согласии с Небом. Получая от Неба всеблагую силу дэ и будучи «усыновленным» Небом, правитель становился гарантом нормального течения дел в природе и мире людей [Китай и соседи… 1970; От магической силы… 1998].
14 Начиная с эпохи Хань (206 г. до н. э. – 220 г. н. э.), в рамках доктрины «мироустроения» происходит отделение «внешней» части от «внутренней», что было связано с резким распространением императорского дэ за пределы Китая. Столь же значительно выросло представление об особой роли императорской власти, исключительности статуса императора, уникальности его власти над миром людей «внутри Китая и вне его». Как единственный посредник между Небом и людьми император выполнял высокую миссию «мироустроения», активно воздействуя на «варваров четырех сторон света». Его всеблагая сила дэ не знала преград в виде государственных границ. «Переливаясь» через них, она текла к «варварам», заставляя их «внутренне преобразовываться», осознавать высокую роль Китая в подлунном мире [От магической силы… 1998].
15 В рамках мироустроительной китаецентрической системы издавна существовала формула «ближние покорялись, дальние приезжали ко двору». «Ближними» считались «варвары», жившие вдоль границ империи, на коих можно было воздействовать военной и иной силой. «Дальние» находились вне сферы физического воздействия. Как те, так и другие обязаны были «покоряться» и «приезжать ко двору» с изъявлением покорности. Уклонение от этого расценивалось как «сопротивление воле Неба», т. е. нарушение нормального функционирования вселенной, что давало Сыну Неба моральное право принудить к повиновению силой. Покорность «варваров» в Китае воспринималась прежде всего как приезд их вождей, правителей или послов к императорскому двору с «данью», в том числе символической. Отношения «варваров» с империей могли существовать только в рамках «даннической» системы [Исаева, 2000].
16 «Данническая» система возникла в период Чжоу в качестве «внутренней» модели взаимоотношений удельных царств с главой системы — чжоуским ваном как Сыном Неба. Приезд «данников» с дарами ко двору Сына Неба являлся обязательным слагаемым «универсальной монархии», или китаецентрической всемирной системы. Прибытие «даннических» посольств с подношениями служило показателем как внутреннего здоровья Срединной империи, так и всемирного равновесия космических и природных сил. «Нормальное» функционирование «даннической» системы служило подтверждением моральной силы и добродетели Сына Неба. «Данническая» система считалась в Китае органической частью мироздания. В этой связи не то, что неповиновение «варваров» Китаю, но даже их неприезд с «данью» ко двору считались дерзостью, нарушением космического равновесия и «сопротивлением воли Неба». Такое поведение «варваров» считалось не только бессмысленным и вредным, но и вызовом, за которым должна последовать заслуженная кара.
17 При всем том считалось, что страны и их правители, еще не включавшиеся в эту китаецентрическую систему, пока не осознали этой высшей необходимости, а когда осознают свой моральный долг, то «покорятся» и «приедут ко двору» с подношениями. Если «варвары» медлили с выражением покорности, то к ним направлялось китайское посольство с дарами от императора. Иноземцев призывали (чжао) добровольно подчиниться. На обратном пути в столицу императорские эмиссары привозили с собой «варварских» послов с ответными «дарами». В китайской столице это расценивалось как «приезд ко двору с данью» и включение в «данническую» систему с выражением покорности императору. Последний щедро одаривал «покорившихся». Зачастую такие «пожалования» от Сына Неба «варварскому» правителю по своей ценности превосходили размеры «дани» и ее реальную стоимость. Тем не менее в рамках этой «даннической» процедуры главным был не экономический эквивалент, а политический выигрыш, ибо с затратами на престиж Сына Неба в Китае не считались.
18 Здесь не жалели средств для подтверждения того, что «варвары приезжают с данью» под влиянием «добродетели» и «всеблагой силы» дэ императора [От магической силы… 1998]. Скрепами политического и дипломатического механизма служил обмен одних даров на другие. В ответ на принесенную к подножью трона «дань» следовали императорские «пожалования», создавая либо регулярный, либо эпизодический обмен «дани» на «пожалования». Так в рамках «даннической» системы китайский император выступал в роли всемирного монарха, т. е. властителя самой китайской империи и одновременно суверена окрестных периферийных стран, государств и этносов. Правя внутри и вне Китая, Сыны Неба считали себя едиными в двух лицах, стирая грань между реальной императорской властью в границах китайского государства и номинальной властью всемирного монарха.
19 Церемониальное и реальное содержание «даннической» системы
20 Включение «варваров» в «данническую» систему сопровождалось целым рядом формальностей: титулованием зарубежных властителей, их окружением китайскими придворными титулами и чиновничьими рангами, вручением им соответствующих регалий власти и парадной одежды, требованиями от них соблюдения китайских норм во взаимоотношениях со Срединной империей. От вовлеченных в «данническую» систему стран, государств, этносов и правителей требовалось принятие ими китайского календаря и летоисчисления.
21 Пришедшим к подножию трона император оказывал особые милости через акты инвеституры и титулования. «Варварским» правителем присваивались титулы «вассальных князей» (ван), взятые из арсенала древней и средневековой практики самого Китая. Ванами величали и удельных правителей, и высших лиц из императорской родни. Присваивая титул князя «варварским» правителям, Сын Неба, с одной стороны, включал эти владения в систему империи в качестве периферии и расширял зону своей власти. С другой стороны, становясь «китайскими ванами», правители признавали над собой власть Сына Неба. В ходе церемонии перед лицом императора «варварский» правитель получал особую грамоту и к ней золотую печать. Такого рода инвеститура рассматривалась китайской стороной как акт введения «варвара» в сан правителя и как акт «узаконения» его власти над его же прежним владением. Сановникам таких «ванов» присваивались должностные ранги из китайской табели о рангах. Таким образом, «инвеститура» более низкого уровня как бы условно вводила новоявленных сановников в чиновную систему Китая, в его бюрократическую среду.
22 На этой ключевой церемонии после выполнения «варваром» и его свитой «троекратного» коленопреклонения и девятикратного простирания ниц (саньгуй цзюкоу) Сын Неба задавал прибывшим один-два формально-вежливых вопроса, после чего аудиенция заканчивалась. После этого «варвары» получали щедрые подарки и должны были покинуть Китай. Включение «варваров» в «данническую» систему в ряде случаев служило основанием для предъявления к ним определенных претензий и требований.
23 Помимо «принесения дани» раз в три года, включенный в эту систему правитель или его преемник должны были раз в три десятилетия приезжать в Китай. Здесь на императорской аудиенции им продлевали инвеституру и удостоверяли их «даннический» статус. Поскольку титулы «варварских» ванов, в отличие от внутриимперских князей, не были наследственными, такого правителя в столице возводили в этот сан заново. Тем не менее «варвары» зачастую нарушали правила, установленные в Китае.
24 «Варварские» посольства прибывали в Китай с сугубо прагматическими целями: наладить торговлю, получить богатые дары от императора, возвысить официальный статус, получить инвеституру и китайский титул. Китай же стремился поддержать иллюзии функционирования «даннической» системы, упрочить престиж императорской власти и осуществлять монопольную казенную торговлю с «варварами» [Китай: традиции и современность, 1976].
25 Иностранцы охотно торговали в Китае, но не любили унижений со стороны китайских сановников и учреждений. Помимо всего прочего это касалось и посольских грамот, которые в идеале должны были составляться по нормам «даннических» стиля и фразеологии — с выражением «покорности». Между тем «варвары» писали эти документы исходя из своих обычаев, норм и терминов на своих языках. Зачастую здесь пренебрегали правилами и формулировками «даннической» системы. Поэтому в Китае эти тексты редактировались и переписывались в имперском духе, а то и просто произвольно переводились или заменялись китайскими подделками с «даннической» фразеологией. Так, послание «варварского» правителя Сыну Неба в Китае считалось «докладом» от подчиненного к начальнику, а его автор именовался «подданным», подарки «варварского» государя именовались «данью». Поскольку обе стороны не считали друг друга равноправными партнерами, то письменные договоры со взаимными обязательствами просто не могли заключаться.
26 Китайские власти шли на все, чтобы хотя бы формально утвердить на бумаге добровольную покорность «варваров». Со своей стороны, «варвары» не обращали особого внимания на унизительные моменты ритуала, ставя превыше всего сугубо материальные выгоды, получаемые в Китае. Живя в своих странах и регионах в обстановке азиатского деспотизма, они изначально были подготовлены к соблюдению «даннических» норм в Китае в рамках «универсальной» монархии как «нижестоящие» к «высокостоящему».
27 В эпохи, когда Китай был в военном и политическом отношении сильнее соседей, «данническая» система наполнялась реальным содержанием. Когда же мощь империи падала, эта система становилась номинальным символом. «Данническая» система принимала характер псевдоданничества, или номинального вассалитета. Здесь складывались равноправные по сути, но неравноправные по форме отношения, где оставался лишь ритуальный вассалитет. В этих случаях внешнеполитическая традиционная терминология маскировала изменившуюся сущность. Тогда универсальная монархия, или «китайский мировой порядок» во многом становились пустым звуком. В любом случае в рамках дихотомии «Китай — варвары» очень многое зависело от военной силы сторон. В этом отношении «варваров» делили на три категории: сильных, равных Китаю по мощи и слабых. С первыми заключались клятвенные союзы «перед Небом и Землей» о «дружбе и родстве» (диго). Вторые считались «зависимыми государствами» (шуго). Третьи именовались «подчинившимися» (гуйфу). В любом случае китайская сторона старалась принизить статус любого правителя из каждой такой категории. Чаще всего их всех скопом именовали «внешними вассалами» (вайфань).
28 С разной степенью эффективности Китай старался навязать «данническую» систему не только «варварам», но и соседним земледельческим странам с конфуцианской цивилизацией: Корее и Вьетнаму [Машкина, 1978; Международные отношения на Дальнем Востоке, 1956]. К «варварам», оставшимся в рамках изначальной культурной и религиозной традиции (мусульмане Западного края, северные кочевники и полукочевники), следовало чаще применять военную силу и «карать». В отличие от этого к «варварам», принявшим китайскую цивилизацию (Корея, Вьетнам, Япония), следовало применять принцип «добродетельного правителя», или «царского пути» (ван дао), т. е. «общего блага» (гун) [Бокщанин, 1968].
29 Идеология «мироустроения» и связанная с ней «данническая» система служили фундаментом внешней политики древнего и средневекового Китая. Но в случае военного превосходства «варваров» императорский двор был вынужден считаться с грубой реальностью и идти на вынужденное заключение договоров, в том числе равноправных соглашений с «варварами».
30 В древности равноправные соглашения заключались только внутри самого Китая. Практика заключения договоров с равноправием сторон получила широкое развитие в эпоху Чжаньго (Сражающиеся царства, 403–221 гг. до н. э.). В этом происходило заключение союзов среди семи сильных царств, боровшихся за объединение страны. Изначально политическая традиция Китая признавала контакты между равноправными государствами-партнерами только применительно к политической практике эпохи Сражающихся царств. Затем Срединное государство было вынужденно пойти на установление формально равноправных отношений во внешней политике — в отношениях с сильными соседями [Васильев, 2006].
31 Теория и практика равноправных взаимоотношений, существовавших в эпоху Восточное Чжоу (770–221 гг. до н. э.) между правителями (ван) внутри Китая была перенесена во внешнеполитическую сферу, на отношения с соседними государствами и этносами. Тем не менее все межгосударственные отношения «равенства» и договорные связи типа «мира и родства» с «варварами» считались в Китае позорными для Срединной империи [Fitzgerald, 1964].
32 Теория и практика китаецентризма (синоцентризма) как изначально единственная и каноническая модель внешней политики Китая подвергалась деформации в случае утраты им военного и политического могущества. Тогда взаимоотношения с сильным или даже более могущественным соседом оценивались в Китае в термине «два государства» (диго), т. е. в контексте вынужденного равенства. В этих случаях отношения «по вертикали» (высший — низший) заменялись «горизонтальными» связями (равные партнеры).
33 В случае военного равновесия между Китаем и «варварами» императорский двор был вынужден идти на заключение с ними договоров, основанных на признании равенства обеих сторон с установлением равноправных отношений. В таких ситуациях в имперской столице на какое-то время как бы забывали об изначальном верховенстве и всестороннем превосходстве Срединного государства над «варварами». Во взаимоотношениях с северными соседями на первый план чаще всего выходила военная слабость Китая, прежде всего, уязвимость его пехоты и неразвитость китайской кавалерии на фоне мощной ударной силы панцирной и маневренной конницы степных этносов и полукочевых народов. Все это вынуждало Китай идти на урегулирование отношений с северными соседями на основах второй тенденции, а именно «договорной» и «равноправной».
34 В случае столкновения с сильным противником китайская дипломатия была вынуждена приспособлять «договорные», т. е. равноправные отношения с «варварами» к «мироустроительной» идеологии. Таким образом действовала империя Хань (206 г. до н. э. – 220 г. н. э.) против мощной конфедерации сюнну (гуннов). В ход были пущены такие меры как заключение договора, династический брак, задаривание китайскими товарами. В итоге складывались равноправные отношения, хотя шаньюй сюнну считался «младшим родственником» Сына Неба. В периоды сильного Китая и слабых соседей считалось, что в рамках «мироустроительной» миссии императора его сила дэ изливается далеко за пределы страны и распространяется на всех «варваров четырех сторон света» [Китай и соседи… 1970]. В периоды силового преобладания «варваров» над Китаем считалось, что императорские дэ не распространяется за пределы Срединного государства и действует лишь внутри его.
35 В тех случаях, когда Китай не мог установить реальный контроль над «варварами» или государствами, находящимися далеко от его границ, применялся принцип «сковывания» (цзими) или «удержания в ослабленной узде, не прерывая отношений» (цзими буцзэ). Привлекая таких «варваров» и принимая их послов, в столице империи расценивали такие визиты как «подношение дани», хотя сами послы приезжали движимые собственной выгодой и не осознавали факт включения их в «данническую» систему. Так сложилась доктрина цзими, т. е. «сдерживания», или «сковывания варваров» с помощью уступок на путях «приобщения» дальних соседей к системе «даннических» отношений.
36 Во внешней политике, помимо принципа цзими, Китай применял принцип и и чжи и («с помощью варваров подавлять других варваров», или «управлять варварами с помощью варваров»). Тем самым китайская дипломатия натравливала одних северных соседей на других, не давая им объединиться против Срединного государства. В таких случаях централизованная империя противостояла рыхлому конгломерату степных или полукочевых этносов.
37 Система заложничества как инструмент внешней политики, используемый Китаем в отношениях с «варварами», также была заимствована из внутриполитической практики, на этот раз из эпохи Чжаньго [Васильев, 2006].
38 Когда перевес реальных сил был на стороне «варваров», Китай старался «изолироваться» от их разрушительного влияния. Тогда речь шла о нецелесообразности «преобразования» последних посредством «всеблагой силы» дэ и излияния на «дикарей» милостивой «заботы» императора об их «перевоспитании». Говорилось о бесполезности и даже вредности любых контактов с этими «наполовину людьми, наполовину животными». В таких случаях внешняя политика Китая приобретала черты изоляционизма.
39 К концу эпохи древности во взаимоотношениях Китая с «варварами» сложились две традиции. Первой, главной и идеальной считалась «мироустроительная», или «данническая» система, исключающая принцип равноправия сторон. «Варвары» считались настолько ниже Китая, что в отношении с ними было возможно все: нарушение соглашений, любой обман и «покарание» силой.
40 Второй традицией являлась «договорная», или «равноправная» дипломатия в отношениях с «варварами», считавшаяся вынужденной и второстепенной. Такие договоры в Китае старались скрывать и замалчивать, а заключению соглашений предшествовали сомнения и колебания со стороны императорского двора.
41 «Клятвенные договоры», заключавшиеся Срединным государством с «варварами», имели аналогичные соглашения между удельными правителями в период Чжоу, особенно в эпоху Чуньцю. Такого рода договоры позволяли оформлять фактическую «гегемонию» сильнейших удельных ванов и заключать соглашения на основе признания полного равенства обеих договаривающихся сторон. Равенство сторон зачастую подкреплялось «династическими браками». «Династические браки», используемые китайской дипломатией для «улаживания отношений» с «варварами», также были заимствованы из «внутренней» политической практики эпохи Чжоу [The Chinese World Order1968].
42 В рамках «династических браков» китайские императоры «старались выдавать за «варварских» правителей не настоящих дочерей, а приемных или «фальшивых» принцесс. Такой брак вводил «зятя-варвара» как «младшего родственника» в несколько деформированную систему «высший — низший», т. е. адаптировал равноправную договорную практику к доктрине «мироустроения» во главе с Сыном Неба [Китай и соседи… 1970].
43 В период Троецарствия (220–280) раздробленный и ослабленный Китай пытался сохранять номинальный сюзеренитет над «варварами», не имея сил реально подчинить их себе. Зато внутри Китая произошло восстановление практики «клятвенных договоров» эпохи Чуньцю. Расцвет такого рода «равноправных отношений» между китайскими царствами наступил в период Наньбэй чао (Южные и Северные династии, 420–589).
44 В период Тан (618–907) Китай обрел единство и мощь, что позволило наполнить «данническую» систему реальным содержанием, что в первую очередь касалось слабых соседей. В отношении же «сильных варваров» императорам приходилось идти на заключение династических браков. В результате устанавливался «мир, основанный на родстве» (хэ цинь), заключались «договоры, основанные на родстве» (хэцинь юэ). Тем самым «данники» поднимались до уровня «родственников», а императоры «нисходили до милости» к бывшим «вассалам». Тем самым при формальном договорном «родстве» императоры сохраняли иллюзию «старшинства» над правителями «варваров». Таким образом, происходила адаптация равноправных «договорных» отношений к доктрине «мироустроения». «Варвары» даже при договорной основе входили в китайский «мировой порядок» в качестве «младших родственников», т. е. подчиненного компонента.
45 Резкий перелом во взаимоотношениях Китая и «варваров» произошел в XI–XII вв. Кочевые и полукочевые народы захватили Северный Китай и создали на его территории свои государства: кидан — Ляо (907–1125), тангуты — Си Ся (982–1227) и чжурчжэни — Цзинь (1115–1234). Пользуясь слабостью Китая, кидане навязали империи Сун статус младшего партнера. По «клятвенному договору» китайцы выплачивали киданям дань, признавали равенство статусов Сун и Ляо, а между их правителями устанавливались «братские» отношения. При всем том сунский император всячески пытался представить себя «старшим братом» и «главой семьи». Во взаимоотношениях с государством Си Ся китайцы вынуждены были признать императорский титул тангутского монарха и выплатить ему большую «дань». Китайцы признали фактическую независимость и равенство Си Ся с Сун, хотя тангутский правитель согласился на роль младшего партнера без реального ущерба равноправию Си Ся по отношению к Сун [Гончаров, 1986].
46 В целом в XI в. между Сун, Ляо, Си Ся и Тибетом сложилась система во многом равноправных договорных отношений, в том числе с использованием практики «династических браков» и «мира, основанного на родстве» (хэцинь). Однако в начале ХII в. «баланс сил» был сломан экспансией государства чжурчжэней Цзинь. Решающим фактором явились военная слабость Китая и поражение империи Сун в войнах с государством чжурчжэней Цзинь (1115–1234 гг.). Под властью последнего оказался Северный Китай и часть Центрального Китая, а империя Сун сместилась на Юг. По мирному договору император Южной Сун в 1141–1142 гг. признал себя «вассалом и младшим родственником» императора Цзинь и обязался выплачивать последнему ежегодную дань шелком и серебром. Такого рода «позор» воспринимался в Сун как катастрофа [Гончаров, 1986]. Также неизмеримо большей трагедией для Китая стало монгольское завоевание и включение страны наравне с Монголией, Маньчжурией и Тибетом в империю Юань, или Империю Великого хана (1206–1368) [Мартынов, 1978; China Аmong Equals1983].
47 Переломным моментом во внешнеполитической практике Китая стало свержение монгольского ига и восстановление суверенитета страны под эгидой династии Мин (1368–1644). Создание мощной централизованной империи сопровождалось возвратом к традиционной «мироустроительной» доктрине и «даннической» системе. Из внешнеполитической теории и практики был исключен принцип равноправия сторон и сами договорные отношения. В эпоху Мин из практики китайской дипломатии исчезает такая форма, как «мир, основанный на родстве» (хэцинь). В истории династии Мин не было случаев выдачи китайских принцесс за «варваров» [Rossabi, 1975].
48 На традиционных китаецентрических принципах строились внешние связи империи Мин (1368–1644) по периметру сухопутных границ и со странами Южных морей, хотя в конце этого периода правительство ввело строгий запрет на всякие сношения с заморскими странами и отказались от политики всемерного привлечения «данников» из заморских краев.
49 Цинская империя (1644–1911), как и ее предшественница Мин, строилась на китаецентристской идее всемирного этико-политического порядка во главе с Сыном Неба (тяньцзы), обладающим «Мандатом Неба» (тяньмин). Маньчжурские правители Китая видели в других странах лишь «данников», в которыми равноправные отношения были немыслимы, так как Срединная империя считалась явлением уникальным. Если прежние китайские империи делали упор на номинальной стороне дела и на ритуале, то империя Цин добивалась реального подчинения соседей. Пользуясь особой силой маньчжурские богдоханы покорили «ближних варваров» и присоединили к Китаю целый ряд народов и стран Центральной Азии. В рамки Цинского государства вошли Монголия, Джунгария, Восточный Туркестан и Тибет. Поскольку все они составляли Застенный Китай, их в Пекине именовали «внешними варварами» (вайфань) [Внешняя политика государства Цин… 1977; Зотов, 1991; Levenson, 2005].
50 До 40-х годов XIX в. Цинский Китай не знал иных внешнеполитических отношений кроме «системы дани». Согласно ей все соседние государства считались зависимыми от Срединной империи. Маньчжурские богдоханы не признавали иных отношений между странами, хотя далеко не все государства Азии, направлявшие в Пекин свои посольства с дарами, были действительно его данниками, а сами привозимые дары — данью [Кузнецов, 1983]. Многие азиатские партнеры Китая по дипломатическим связям не принимали всерьез китайских «миросозидательных» претензий, даже если на словах соглашались с ними. Понятие китайских «правил игры» было для большинства мнимых «данников» единственной возможностью установить постоянную взаимную торговлю с Китаем. Для Пекина же как «старшего» главным оставалось «соблюдение этикета» и «церемониала» со стороны «младшего», а также «сохранение лица», но не сама суть взаимоотношений. Окружающий мир традиционно воспринимался пекинскими властителями как некий «китайский мировой порядок», т. е. всемирная система «Китай — внешние варвары». В этой последней Срединная империя считалась «цивилизованным центром», а «варвары» — дикой «периферией» [Внешняя политика государства Цин… 1977].
51 В конце XVIII – первой половине XIX в. среди «данников» Китая числились Корея, Вьетнам, Бирма, Сиам (Таи), Непал, Сикким и Люцю (Рюкю). При этом «система дани» сочетала в себе разнородные компоненты: формальное и реальное, насильственное и добровольное начала, а также гибкость китайских правителей в ее осуществлении, вплоть до продуманного отказа Пекина от чрезмерных претензий к «данникам» [Мурашева, 1973]. К реальным «данникам» властители Китая относились несколько иначе, чем к формальным, к близким соседям по-другому, нежели к отдаленным странам, к малым иначе, чем к крупным, к реально принявшим конфуцианскую «этику» не так, как к принявшим ее лишь на словах, к прибывшим с «данью двору» по собственной инициативе несколько иначе, чем к поставленным на колени недавним маньчжурским нашествиям. Приезд посольства в Пекин с «данью» воспринимался как «приобщение» данной страны к системе «высший — низший» в роли последнего, а ответные дары императора такому правителю означали его «милость» и «жалование» [Гуревич, 1979]. При этом происходило вручение приехавшим правителям китайских титулов, атрибутов власти и грамот — инвеститур, означавших включение в «данническую» систему. Вместе с тем правители Цинской империи были абсолютно некомпетентны в вопросах географии, политики, экономики и истории тех стран, что лежали вне пределов их «даннической» системы. Так, капиталистический Запад XIX в. воспринимался в Пекине через призму средневековых понятий «варвары», «дань» и доктрину цзими [Внешняя политика государства Цин… 1977; Социальная структура Китая, 1990].
52 Доктрина «универсальной монархии» культивировалась вплоть до середины XIX в. Следование ее принципам правящими кругами и шэньши служило правилом хорошего тона и штампами, употребляемыми в официальных документах. В случае невозможности навязать сильному соседу, например, России в XVIIXIX вв. внешние сношения на базе «даннической» системы Китай исходил из традиции «стратегемной дипломатии», сформировавшейся в период Чуньцю-Чжаньго (770–221 гг. до н. э.), что позволяло налаживать контакты между равноправными, суверенными государствами [Васильев, 2006; Гуревич, 1979; Демидова, Мясников, 1966; Мясников, 1996; Русско-китайские отношения… 1958].
53 Гигантская вспышка классовых и национальных противоречий третьей четверти XIX в. резко ослабила Цинскую империю и как субъект и как объект международных отношений, т. е. и как лидера старой системы «Китай — варвары» и как эксплуатируемый компонент новой мировой системы «капиталистические метрополии — колонии и полуколонии». Послевоенная разруха 60–80-х гг. XIX в. наряду с поражениями в трех «опиумных» войнах превратила Китай в «больного человека Азии». Дезорганизация хозяйственной жизни, ослабление устоев цинского общества резко облегчили и ускорили подчинение и закабаление Срединного государства капиталистическими державами. В итоге с 1840 по 1877 г. Китай от статуса гегемона «даннической» системы и «Центра Вселенной» был низведен до уровня «больного» [Внешняя политика государства Цин 1977].
54 Разрушение «даннической» системы и основы китайской дипломатии
55 Сама «система дани» продолжала функционировать долгое время после Опиумных» войн. Во второй половине XIX в. в Пекин время от времени продолжали прибывать «даннические» миссии из стран Восточной и Юго-Восточной Азии. Императоры в Пекине: Даогуан (Мяньнин), Сяньфэн (Ичжу), императрица Цыси, богдоханы Тунчжи (Цзайшунь) и Гуансюй (Цзайтянь) не хотели отказываться от былых «мироустроительных» претензий, хотя Китай уже превратился в объект капиталистического и колониального насилия, а затем и территориального раздела. При этом даже в условиях быстрого развала 70–90-х гг. XIX в. «китайского мирового порядка» и превращения вчерашних китайских «данников» в колонии и полуколонии капиталистического Запада пекинские правители судорожно цеплялись за «систему дани». Они стремились хотя бы формально «включить» в нее и своих победителей — «западных варваров»: Англию, Францию, США и другие страны. Тем самым императоры пытались «спасти лицо» цинского режима и хоть как-то поддержать престиж династии Цин, ибо для китайца XIX в. приношение «дани двору» символизировало признание верховной власти Сына Неба над данной страной. После первой и последующих войн с Западом правители Китая долгое время пытались рассматривать систему капитуляций в качестве «испорченного» варианта «системы дани» по отношению «Центра Вселенной». Неравноправные договоры 1842–1844, 1858 и 1885 гг. воспринимались в Пекине как политика цзими, т. е. древняя доктрина «сдерживания», или «сковывания варваров» с помощью уступок на путях их «приобщения» к китайской культуре. Это якобы должно было поставить их в зависимость от императора и дать ему возможность контролировать «пришедших с почтением» «варваров». Здесь фразеология цзими служила целям «спасения лица» [Fairbank, 1953].
56 Так принцип распространения прав наибольшего благоприятствования на любую пожелавшую того западную державу в Пекине трактовали как древнюю китайскую практику «одинакового обращения ко всем варварам», или «равного к ним сострадания» со стороны императора, или «умиротворения варваров». Уступки одним «варварам», например англичанам, воспринимались как традиционная доктрина «использования одних варваров против других» (и и чжи и), т. е. натравливания на англичан других: французов, американцев. Заключение неравноправного договора с западной державой рассматривалась как «покорность» с ее стороны и возможность «держать ее под контролем» и «получать благодарность варваров». Эти соглашения, как полагали в Пекине, должны были сдержать экспансию «западных варваров». Европейские послы еще долгое время воспринимались как «носители дани», как посланцы «диких» стран, находившихся на низшей ступени цивилизации. Нападение Англии и Франции на Китай воспринималось в Пекине как «бунт варваров», забывших «почтительность» к Сыну Неба. Это новые «западные варвары» должны быть «усмирены» или «наказаны», как и старые азиатские «данники», а затем воспринять конфуцианскую этику. Китайские императоры не воевали с ними как с равными, а «усмиряли», например, «английских бунтовщиков», которые «наполовину люди, наполовину животные». Богдоханы все еще не признавали равных себе и считали унизительным отвечать на послания глав европейских государств. Тем не менее для сношений с державами с 1861 г. было создано специальное учреждение — Цзунли ямэнь (总理衙门), нечто среднее между собранием маньчжурских князей и современным министерством. В 1873 г. была формально отменена процедура сань гуй цзю коу для западных дипломатов.
57 Послы в Пекине после 1860 г. аккредитовались не при главе государства как представители равных Китаю стран, а как представители «стран-данников». До 1873 г. им не разрешалось вручение верительных грамот. Когда же послы добились этой церемонии, последняя состоялась в зале, где император обычно принимал «данников» или их послов, подчеркивая «варварский» и «зависимый» статус западных держав-победителей [Внешняя политика государства Цин… 1977; Elman, 1984].
58 Резкое ослабление Китая и соответственно усиление колониальной экспансии капиталистических держав привело к разрушению «даннической» системы. Новая структура подчинения «метрополии — колонии и полуколонии» стала поглощать старую систему «Китай — варвары». Вчерашние «данники» Срединной империи завоевывались новыми хищниками. В 1872 г. Япония захватила Люцю (Рюкю), а в 1876 г. навязала Корее неравноправный договор. В 1882 г. то же самое осуществили США. По Тяньцзиньскому договору 1885 г. побежденный французами Китай признал протекторат Франции над Вьетнамом и в том же году — право Японии на вмешательство в дела Кореи. В 1886 г. Англия превратила Бирму в свою колонию, заставив Пекин признать этот захват. В 1890 г. Англия аннексировала Сикким. Франция и Великобритания в 1893–1896 гг. превратили Сиам (Таи) в свою полуколонию. В 1894–1895 гг. Япония окончательно вырвала Корею из сферы китайского влияния, готовясь аннексировать ее. Средневековой «китайский мировой порядок» отошел в прошлое [Непомнин, 2005].
59 Позор поражений в четырех войнах с «варварами» (1840–1842, 1856–1858, 1859–1860, 1884–1885), гигантский взрыв социальных и национальных противоречий 50–70-х годов, едва не опрокинувший цинский режим, страшная послевоенная разруха, резкое падение престижа и упадок сил «Поднебесной», ослабление и затем распад «даннической системы» и начавшееся превращение «Центра Вселенной» в зависимую от капиталистического Запада полуколонию — все это остро ранило больное самолюбие Сынов Неба, еще вчера считавшихся верховными правителями остального мира [Непомнин, 1974, 1980]. Если до 90-х гг. XIX в. происходил раздел и захват «внешней» части дихотомии «центр — периферия», или системы «Китай — данники», то теперь вслед за «периферией» и «данниками» наступила очередь «центра», т. е. под нож пошли территориальная целостность и государственный суверенитет Великой Цинской империи. Пятая (японо-китайская) война 1894–1895 гг. была своего рода поворотным моментом: начался захват собственно-китайской территории. По Симонесекскому договору 1895 г. к Японии отошла китайская провинция Тайвань и о-ва Пэнху. Это послужило сигналом к разделу самого Китая на «сферы влияния» в 1897–1898 гг., «зоны монопольных интересов» и «арендованные территории» [Внешняя политика государства Цин… 1977].
60 «Заключительный протокол» 1901 г. окончательно превратил Поднебесную империю в полуколонию. Но маньчжурские правители вплоть до падения империи не смогли отрешиться от груза традиционных представлений о Китае как «Центре Вселенной», окруженной «даннической» периферией и «бунте варваров», разрушающих «величие Поднебесной», хотя первоначальная прочность этих взглядов после ихэтуаньской катастрофы была уже частично размыта беспощадной реальностью империалистического закабаления Китая. Это стало завершением процесса превращения вчерашнего «центра» системы «Поднебесная — варвары» в полуколонию [Непомнин, 2011].
61 После крушения монархии в Китае постепенно стали усваиваться принципы современного международного права, методы западной дипломатии и европейские принципы внешней политики. Тем не менее рецидивы традиционного настороженно-церемониального отношения к иностранцам сохраняются во внешних отношениях Китая по сей день [Тихвинский, 1976].

References

1. Bokshchanin A. A. China and the Countries of the South Seas in the 15th–16th Centuries. Moscow: Nauka, 1968. — 217 p. (in Russian).

2. Vasiliev L. S. Ancient China. Vol. 3. The Zhanguo Period (5th–3rd Centuries BC). Moscow: Vostochnaya literatura. — 684 p. (in Russian).

3. Foreign Policy of the Qing state in the 17th century. L. I. Duman (Ed.) Moscow: Nauka, 1977. — 387 p. (in Russian).

4. Goncharov S. N. Chinese Medieval Diplomacy: Relations between the Jin and Song Empires, 1127–1142. Moscow: Nauka, GRVL. — 296 p. (in Russian).

5. Gurevich B. P. International Relations in Central Asia in the 17th – First Half of the 19th Сentury. Moscow: Nauka, 1979. — 312 p. (in Russian).

6. Demidova N. F., Myasnikov V. S. The First Russian Diplomats in China. Moscow: Nauka, 1966. — 160 p. (in Russian).

7. Zotov O.V. China and East Turkestan in the 15th–18th Сenturies. Moscow: Nauka, 1991. — 169 p. (in Russian).

8. Isaeva M. V. The Сoncept of the World and the State in China, 3rd–6th Centuries AD. Moscow: IOS RAS, 2000. — 263 р. (in Russian).

9. China and Its Neighbors in Antiquity and the Middle Ages. S. L. Tikhvinsky, L. S. Perelomov (Eds). Moscow: GRVL, 1970. — 276 р. (in Russian).

10. China: Tradition and Modernity. Ed. L. P. Delyusin. Moscow: Nauka, 1976. — 335 р. (in Russian).

11. Kuznetsov V. S. The Qing Empire at the Turn of Central Asia (Second Half of the 18th-First Half of the 19th Century). Novosibirsk: Nauka, 1983. — 126 р. (in Russian).

12. Martynov A. S. Status of Tibet in the 17th–18th Сenturies. Moscow: Nauka, GRVL, 1978. — 287 р. (in Russian).

13. Mashkina I. N. China and Vietnam in the 3rd–8th Centuries. Moscow: Nauka, 1978. — 352 p. (in Russian).

14. International Relations in the Far East. Moscow: Gospolitizdat, 1956 (in Russian).

15. Murasheva G. F. Sino-Vietnamese Relations in the 17th–19th Centuries. Moscow: Nauka, 1973. — 159 p. (in Russian).

16. Myasnikov V. S. The Treaty Articles Approved. Diplomatic History of the Russo-Chinese Border of the 17th–20th Centuries. Moscow: Institut Dal’nego Vostoka RAN, 1996. — 482 p. (in Russian).

17. Myasnikov V. S. The Qing Empire and the Russian State in the 17th century. Moscow: Nauka, 1980. — 175 p. (in Russian).

18. Nepomnin O. E. Typology of Asian Societies. Moscow: Vostochnaya Literatura, 2010. — 440 p. (in Russian).

19. Nepomnin O. E. History of China. 20th century. Moscow: Kraft+, 2011. — 736 p. (in Russian).

20. Nepomnin O. E. History of China. The Qing Dynasty. 17th – Early 20th Century. Moscow: Vostochnaya Literatura, 2005. — 712 p. (in Russian).

21. Nepomnin O. E. China in the Context of World History. Vostochnyi Kurier / Oriental Courier. 2019. No. 1–2. Pp. 62–76 (in Russian).

22. Nepomnin O. E. Chinese and Japanese Models of Traditional Society.  Vostochnyi Kurier / Oriental Courier. 2020. No. 3–4. Pp. 51–68 (in Russian).

23. Nepomnin O. E. The Political System of the Qing Empire. Vostochnyi Kurier / Oriental Courier. 2021. No. 1–2. Pp. 51–68 (in Russian).

24. Nepomnin O. E., Pozdneeva L. D., Stepugina T. V. Chinese Culture. Antiquity, Middle Ages, Modern and Contemporary Time. Moscow: IOS RAS, 2019. — 532 p. (in Russian).

25. Nepomnin O. E. Socio-Economic History of China. 1894–1914. Moscow: Nauka, 1980. — 368 p. (in Russian).

26. Nepomnin O. E. Economic History of China (1864–1894). Moscow: Nauka, 1974. — 304 p. (in Russian).

27. From Magical Power to Moral Imperative: The Category of De in Chinese Culture. L. N. Borokh, A. I. Kobzev  (Eds). Moscow: Vostochnaya Literatura, 1988. — 422 p. (in Russian).

28. Russian-Chinese Relations. 1689–1916. Comp. by P. E. Skachkov and V. S. Myasnikov Moscow: Vostochnaya literaturf, 1958. — 138 p. (in Russian).

29. The Social Structure of China. 19th– First Half of 20th Century. O. E. Nepomnin (Ed.) Moscow: Nauka, 1990. — 436 p. (in Russian).

30. Tikhvinsky S. L. History of China and the Present. Moscow: Nauka, 1976. — 360 р. (in Russian).

31. China Аmong Equals. The Middle Kingdom and Its Neighbors, 10th–14th Centuries. Ed. M. Rossabi. Berkeley: University of California Press, 1983. — 419 p. 

32. Elman B. A. From Philosophy to Philology: Social and Intellectual Aspects of Change in Late Imperial China. Cambridge: Harvard University Press, 1984. — 368 p.

33. Fairbank J. K. Trade and Diplomacy on the China Coast: The Opening of Treaty ports, 1842–1854. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1953. — 489 p.

34. Fitzgerald C. P. The Chinese View on Their Place in the World. London: Oxford University Press, 1964. — 78 p.

35. Rossabi M. China and Inner Asia from 1368 to the Present Day. London: Thames and Hudson, 1975. — 320 p.

36. Levenson J. R. Confucian China and Its Modern Fate: The Problem of Intellectual Continuity. Vol. 1. London: Routledge, 2005. — 248 p.

37. The Chinese World Order. Traditional China’s Foreign Relations. Ed. J. K. Fairbank. Cambridge, Mass.,1968. — 416 p.

Comments

No posts found

Write a review
Translate